Краткое содержание. Надписание псалма, которое мы вскоре отдельно рассмотрим, показывает, с какой целью он был составлен. Ведь после совершения тягчайшего преступления Давид долго пребывал в смертоносном бесчувствии. Но, когда пророк Нафан пробудил его своими укорами, он не только искренне возненавидел себя и смирился перед Богом, но и открыто засвидетельствовал перед всеми свое покаяние, оставив памятование о нем потомкам в виде этого псалма. Вначале, указав на тяжесть своего преступления, Давид для обретения надежды на прощение величественно и подробно превозносит безмерное милосердие Божие и, чтобы еще действеннее склонить Бога к милости, говорит, что виновен во многих грехах и достоин множества смертей. Затем, поскольку ранее Давид заслужил вечное отвержение и должен был справедливо лишиться всех даров Святого Духа, он обеспокоенно просит о том, чтобы этот Дух вернули ему во всей целости и полноте. Наконец, в случае обретения прощения пророк обещает помнить о нем и вознести за него благодарение. И то, что Бог услышал Давида, представляет огромную важность для всей Церкви. Ведь именно ему Бог поручил хранить завет благодати, и казалось, что в лице одного человека подверглось опасности спасение всех.
1. Начальнику хора. Псалом Давида, 2. когда приходил к нему пророк Нафан, после того как Давид вошел к Вирсавии.
[1. Начальнику. Песнь Давида. 2. Когда пришел к нему пророк Нафан, после того как он вошел к Вирсавии.]
2) Когда пришел к нему пророк Нафан. Приход пророка указан здесь намеренно для обличения бесчувствия Давида. Действительно, чудовищным было то, что такой муж, наделенный таким духовном превосходством, больше года беспробудно спал в своем пороке, как будто окончательно лишился рассудка. Кто не сказал бы, что Давида одурманил сатана? Ведь его совесть уснула, и он презрел суд Божий или, по крайней мере, им пренебрег. Поэтому сказанное указывает на умопомешательство Давида и тем самым подчеркивает тяжесть его преступления, коль скоро его не трогали никакие укоры совести, доколе к нему не послали пророка. Но то же самое обстоятельство способно возвеличить перед нами благодать Божию. Заблуждающегося и заблудившегося человека Бог пытается с помощью пророка привести обратно к Себе. И сюда же относится употребление глаголов «приходить», «входить». В них присутствует скрытый антитезис. Сказано, что пророк Нафан пришел к Давиду тогда, когда последний успел войти к Вирсавии. Но подобное нечистое вхождение весьма удалило его от Бога. Поэтому благость Божия еще ярче воссияла в том, что Бог протянул Свою руку для возвращения этого беглеца.
Однако не следует думать, будто Давид настолько обезумел, что не признавал Бога правителем мира. Он ежедневно молился и не только упражнялся в богопочитании, но и сообразовывал свою жизнь и служение с требованиями закона. Итак, будем знать, что Давид не лишился страха Божия полностью, но был слеп в отношении лишь одного греха, заглушая ощущение гнева Божия неуместной лестью придворных. Таким образом, его благочестие, в прочих отношениях еще пылающее и горящее, в этой части предстает полностью потухшим. И если даже на святого пророка и выдающегося царя нашло такое скотское оцепенение, его пример должен воистину устрашить всех.
То же, что с первых слов Нафана Давид почувствовал укоры совести и, отложив всяческое упорство, выказал полную обучаемость и покорность, приводит нас к следующему выводу: чувство благочестия не потухло в его душе окончательно. Ведь Давид не сказал бы столь быстро и внезапно: согрешил, Господи, что мне делать? (2Цар 12:13) — если бы не сохранил в себе, пусть и скрытое, но все же некое семя благочестия. Из его примера мы узнаём, что, согрешив, следует не ждать, когда Бог возгремит с небес, но охотно повиноваться Его пророкам, устами которых Он приглашает нас к покаянию.
3. Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. 4. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня...
[3. Помилуй меня, Боже, по благости Твоей; по множеству милостей Твоих истреби беззакония мои. 4. Умножь омовения мои от греха моего, и от преступления моего очисти меня.]
3) Помилуй меня. Я уже говорил, что Давид начинает с мольбы о прощении. Кроме того, он не просто вкратце просит о том, чтобы Бог его простил, но, осознавая тяжесть своего преступления, упрашивает Бога выслушать его молитвы. Поэтому, сперва упомянув о благости Божией, Давид говорит о множестве Его милостей. Ведь, будучи столь глубоко виновен, он действительно нуждался в необычном милосердии. Если бы Давид желал только того, чтобы Бог был милостив к нему по Своей обычной благости и мягкосердечию, он признал бы себя тем самым погибшим человеком. Но, выставив свое преступление на обозрение всех и ясно указав, что его можно изгладить лишь с помощью безмерной милости Божией, он, помимо всего прочего, подчеркивает тяжесть своей вины. Действительно, множество милостей Божиих косвенно противопоставляется здесь множеству человеческих преступлений.
Но еще выразительнее звучит следующая фраза, просящая Бога умножить омовения. Некоторые считают слово הרבה существительным, но это понимание не вполне соответствует обычному словоупотреблению. Хотя смысл остается тем же самым: пусть Бог обильно и многократно омоет Давида. Я же охотно соглашусь с тем толкованием, которое лучше отвечает особенностям еврейского языка. Между тем Давид несомненно указывает на то, сколь густа прилипшая к нему и трудносмываемая грязь. Она въелась в пророка столь глубоко, что для очищения от нее требовалось множество омовений. И не потому что Бог, очищая человека, сталкивается с какими-то трудностями, но потому что грешник, чем больше он ощущает свою скверну, тем больше должен подвигаться к беспокойным постоянным воздыханиям, дабы в конце концов избавить свою совесть от страха.
Что же касается самой метафоры, то она, как известно, достаточно часто встречается в Писании. Коль скоро грехи, подобно грязи и нечистоте, пачкают нас в глазах Божиих, делая скверными и отвратительными, отпущение их уместно называется здесь омовением. И учение это должно побуждать нас как восхвалять благодать Божию, так и ненавидеть и отвергать грех. Те же, кому эти слова пророка не внушат страха, докажут тем самым свою непомерную бесчувственность.
5. Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. 6. Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. 7. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. 8. Вот, Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость (Твою).
[5. Ибо грехи мои я сознаю, и преступление мое всегда предо мною. 6. Тебе, Тебе единственному согрешил я и зло пред очами Твоими соделал, чтобы Ты оправдался в словах Твоих и был чист, верша суд. 7. Вот, я в беззаконии рожден, и во грехе зачала меня мать моя. 8. Вот, Ты возлюбил истину внутри и втайне явил мне мудрость.]
5) Ибо грехи... Давид показывает, почему просит о прощении с такой тревогой и пылкостью. Потому что не может успокоиться, доколе не примирится с Богом. Таким образом он свидетельствует, что в нем нет никакого притворства. В отличие от тех, кто, возвеличивая отпускающую грех благодать Божию напыщенными словами, при этом вовсе о ней не печется, поскольку слабо ощущает Божий суд. Поэтому Давид, чтобы обрести прощение, вполне уместно указывает на свои постоянные мучения, на то, что к подобной пламенной молитве его толкает ощущаемая им тревога. Отсюда вывод: единственный способ примирения с Богом состоит в том, что собственная совесть ранит и поражает нас, внушая постоянное беспокойство, покуда Бог не смилуется и не успокоит нас Своим милосердием. Итак, мы лишь тогда искренне просим Бога о прощении, когда тяжесть наших проступков колет нам глаза и внушает великий страх. Отсюда следует, что люди, потакая себе, все больше и больше разжигают в Боге гнев, заставляя Его наказывать их еще строже. Поэтому, если мы хотим получить от Бога прощение, научимся не только осуждать себя на словах, но и подвергать свои грехи самому суровому и беспощадному суду. Действительно, Давид говорит не о том, что исповедал свои грехи людям, но о том, что прочувствовал их в себе, причем не без жестоких мучений, в то время как лицемеры спокойно бросают свои грехи за спину и предают забвению все тревожащие их совесть пороки.
Снова отметим, что слово «грехи» стоит здесь во множественном числе. Ведь, хотя все проступки Давида проистекали из одного источника, все же вина его была весьма многообразной. К прелюбодеянию он добавил вероломство и жестокость, и предал не одного или нескольких людей, а все войско, сражавшееся ради спасения Церкви. Поэтому пророк вполне обоснованно видит в одном совершенном им преступлении множество разновидностей грехов.
6) Тебе, Тебе единственному. Некоторые толкуют эти слова так, что, хотя Давид согрешил против людей, свидетелем его проступков был только Бог. Действительно, двойной вред, нанесенный им Урии, был неизвестен людям. И то, что он вероломно и жестоко обрек сражавшееся за себя войско на гибель и истребление, также пребывало в тайне. Поэтому совершенные против Бога преступления эти толкователи понимают как неизвестные никому из смертных грехи. Другие толкуют иначе: хотя Давид нанес обиду людям, он больше всего мучился от того, что нарушил закон Божий. На мой же взгляд, слова Давида означают следующее: Господи, даже если меня простит весь мир, мне все же вполне достаточно ощущать Тебя моим судьей, и совесть моя влечет и вызывает меня на Твой суд. Так что люди ничем не помогут мне, если пощадят меня, если ради угождения мне преуменьшат мое преступление или смягчат мою скорбь своей лестью. Итак, пророк хочет сказать, что смотрит теперь на одного лишь Бога, обращая к Нему все свои чувства, и поэтому не обращает внимания на то, что говорят или думают люди. И всякий столь сильно подавляемый тяжестью суда Божия и падающий под нею не нуждается ни в каком другом обвинителе, коль скоро Бог заменяет Собой тысячу подобных людей.
Также нет сомнения, что Давид, дабы отрешиться от всяческих имевшихся при дворе удовольствий и не позволить им себя услаждать, всецело посвятил себя размышлению о суде Божием и постановил, что, хотя бы никто из смертных ему не досаждал, вполне достаточно и того, что он имеет дело с Богом. И подобного правила также следует придерживаться и нам, если мы хотим вызвать в себе истинное чувство покаяния. Действительно, что пользы нам оправдаться голосованием людей или избежать кары из-за их благоволения, если наша совесть обвиняет нас перед Богом, или, по крайней мере, Бог действительно на нас разгневан? Вот единственный способ и самое подходящее средство не забавляться пустыми домыслами — углубиться в себя и обратить все свои чувства к Богу, дабы устрашиться перед Ним и, боясь Его гнева, отказаться от всяческих услад.
Вторую же часть стиха: «чтобы Ты оправдался в словах Твоих», некоторые толкователи искажают и соединяют с первым стихом. Как будто ее не следует относить к предыдущему утверждению. Но, не говоря уже о том, что в таком случае речь становится бессвязной, я не вижу, какой именно смысл они хотят извлечь из подобной формы молитвы: помилуй меня, дабы Ты был чист в суде Твоем. Павел же в Послании к римлянам (Рим 3:3) устраняет любые сомнения, противопоставляя Божий суд людскому беззаконию. Что же, — говорит апостол, — разве Бог окажется несправедливым, если какие-то иудеи не уверовали? Да не будет. Больше того, Бог истинен, всякий же человек лжив, как и написано: чтобы Ты оправдался в словах Твоих... Теперь мы видим, что слова Давида свидетельствуют о том, что в преступлениях людей всегда сияет справедливость Божия, а в их лжи сияет Его истина.
Далее, чтобы понять, что именно имел в виду Давид, и к чему он клонит, полезно вспомнить заключенный с ним Богом завет. Действительно, коль скоро ему как бы дали на сохранение спасение мира, нечестивые вполне могли придумать такую клевету: если Давид — столп Церкви, что станет теперь с несчастными людьми, опирающимися на его святость? И если Давид был подобен солнцу или заре, то как же он смог низвергнуться в преисподнюю? Как искать надежду на спасение в его семени после столь позорного падения? Поэтому, видя, что порочные люди используют это событие как повод для нападения на верность Божию, Давид упреждает эту опасность и говорит, что здесь не уместно переносить хотя бы часть вины на Бога. И на самом деле, Давид считал себя виновным настолько, что оставлял при этом Бога непорочным, а справедливость и истину Его — невредимыми. Хотя под этими словами я понимаю не обетования (как думают некоторые толкователи), а, скорее, приговор, который Бог вынес бы против Давида, если бы по незаслуженному отпущению не изгладил его вину. И я не сомневаюсь, что Давид, по своему обыкновению, дважды повторяет здесь одну и ту же мысль. Поэтому фразы «оправдаться в словах Твоих» и «быть чистым, верша суд» означают для Бога одно и то же.
Но, коль скоро кажется, что Павел в Послании к римлянам (Рим 3:4) придает как этой фразе, так и всему упомянутому стиху совершенно иной смысл, вкратце скажу о том, каким образом слова Давида соответствуют намерению апостола. Павел цитирует пророка, чтобы показать следующее: хотя иудеи нарушили завет и отпали от обетованной благодати, Бог ни в коем случае не может считаться лжецом. На первый взгляд кажется, что из сказанного нельзя извлечь подобный смысл. Но, если вспомнить об упомянутом мною обстоятельстве, легко увидеть, что свидетельство это используется весьма уместно. Действительно, коль скоро Давид был известен в Церкви как царь и пророк, то есть, как главный ее столп, его падение, несомненно, поколебало бы души многих и даже подорвало бы их веру в обетования Божии. Многие подумали бы, что Бог, связав Себя столь тесно с таким преступным человеком, тем самым берет на Себя часть его вины. И Давид упреждает подобную клевету, говоря: Господи, хотя бы Ты сверг меня с неба и низринул в преисподнюю, все равно Ты достойно вершишь Свой суд, и если люди в чем-то обвинят Тебя, справедливость Твоя не потерпит никакого урона. Павел же отходит от слов пророка в той части, что, последовав греческому переводчику, понимает глагол «судить» в пассивном залоге и вместо «будешь чистым» пишет «победишь».
Впрочем, хорошо известно, что апостолы не были чрезмерно щепетильными в цитировании закона и пророков. Поэтому нам вполне достаточно того, что Павел обоснованно приспосабливает к своей цели разбираемый нами отрывок. И отсюда можно вывести общее учение: какая бы вина ни обнаруживалась в людях, она присуща только им, в то время как слава справедливости Божией всегда остается на высоте. Действительно, мы видим, с какой святотатственной дерзостью мир ропщет на Бога всякий раз, как Он судит не по разумению нашей плоти. Поэтому, если порой, когда Бог поднимает из грязи самых презренных, и наоборот, когда Он попускает пасть тем, кого ранее вознес, нас смущает в Его судах видимость противоречия и нелепости, увещевание это должно удерживать нас в трезвом и скромном почтении к Богу, уча о справедливости всего, что Он постановляет. Значит, и в делах, и в словах Его всегда блистает наивысшая правота.
Далее, союз «чтобы» или еврейское слово למען указывает здесь не столько на причину, сколько на следствие. Ведь не из-за падения Давида вышло так, что слава Божия проявилась в Его судах, но, несмотря на то что люди, согрешая, затемняют справедливость Божию, она, по словам пророка, превознесет Себя Собственной силой и прославится еще больше, поскольку создавать свет из тьмы как раз и есть дело Божие.
7) Вот, я в беззаконии. Теперь Давид признаётся, что виновен не только в одном или многих грехах, о чем говорил раньше, но поднимается еще выше, утверждая, что от чрева матери унаследовал один лишь грех, всецело испорчен в своей природе и как бы оплетен пороками. Таким образом, тяжесть одного совершенного им преступления привела Давида к мысли о том, что в нем, рожденном во грехе, нет ничего искреннего и непорочного. Действительно, мы ясно осознаём свои грехи лишь тогда, когда осуждаем всю нашу природу за ее испорченность. Больше того, всякий конкретный проступок научает нас тому, что в нашей душе царит одна лишь порча.
Прежде чем идти дальше, я скажу кое-что о глаголе יחמתני. На еврейском он дословно означает «согрелась мною», происходя от слова יחם или חמם, означающих «согревать». Но, поскольку подобная фраза звучала бы грубо, переводчики сознательно ослабляют метафору и переводят как «зачала меня». Мне же кажется, что пророк хотел сказать следующее: грех как бы вскармливает и согревает нас, покуда мы пребываем в утробе матери. А теперь перехожу к самой сути дела: осознание конкретного соделанного им греха подвигло Давида к тщательному исследованию собственной жизни, доколе он не обнаружил, что в нем нет ничего кроме греховности. И все же он говорит о своей природе не так, как лицемеры, имеющие обыкновение себя оправдывать. Согрешили, — говорят они, — но что нам делать? Мы — плоть и по природе склонны к порокам. Больше того, порочные вожделения настолько привязывают нас к себе, что привычка грешить становится чем-то совершенно свойственным человеку. Но Давид не прибегает к подобным уловкам и не пытается избежать суда Божия. Он начинает с первородного греха для отягчения собственных проступков и как бы говорит: я провинился не в том или ином конкретном преступлении, но был исполнен беззаконием еще от утробы матери. Впрочем, сказанное представляет собой яркое свидетельство о первородном грехе, в который Адам вовлек весь человеческий род.
Отсюда также можно вывести верное определение этого греха. Некогда пелагиане, считая нелепым, что все мы погублены виною одного человека, стали болтать о том, что грех переходит в нас от Адама только путем подражания. Но Писание, как в этом, так и во многих других местах, ясно утверждает, что наш грех врожден, что в нас укоренилась внутренняя порча. Ведь Давид не обвиняет здесь своих родителей, не перекладывает свою вину на них, но, представ перед судом Божиим, утверждает, что он — порочная тварь и стал грешником еще прежде, чем появился на свет. Таким образом, Пелагий воистину бесстыдно отрицал, что грех Адама наследственен, что он переходит на потомство и это потомство оскверняет. Да и сегодня паписты, не отрицая, что человеческая природа порочна, так преуменьшают эту порочность, что, по их мнению, первородный грех становится не чем иным, как дурной склонностью к греху. Кроме того, они ограничивают этот грех низшей частью души и грубыми вожделениями, и, хотя наш опыт ясно показывает, что его порча остается в людях до конца жизни, утверждают, что он перестает быть грехом с момента крещения. Но, не осознав, что первородный грех полностью владеет всей нашей душою, мы никогда не поймем его истинной силы. Поэтому всякий не исповедующий, что разум человека окончательно испорчен, а сердце извращено, признаёт первородный грех лишь частично. Действительно, слова Давида совершенно отличаются от болтовни папистов: я был создан во грехе и согрет во зле. Ведь здесь пророк говорит не о грубом вожделении, но о том, что грех присущ ему по природе, и не избавляет от его власти никакую часть его существа.
Но тут возникает вопрос: каким образом грех распространяется от родителей к детям? И этот вопрос порождает другой — о передаче души, коль скоро многие отрицают, что детям будет передаваться родительская вина, если одна душа не рождается от субстанции другой. Но, чтобы не было нужды блуждать по этим лабиринтам, достаточно придерживаться следующего: Адам после своего падения лишился всех даров, которыми был ранее наделен. Таким образом, когда угасла прежде блиставшая в нем мудрость, а воля, прежде готовая повиноваться Богу, стала упорствующей, он испортился и в разуме, и в сердце, и родил затем подобных себе детей. Если же кто скажет, что только тела происходят от тел, и поэтому у одной души нет ничего общего с другой, ответ таков: поскольку Бог наделил Адама духовными дарами не как частное лицо, но дал ему то, что желал сообщить всему человеческому роду, все мы лишились в нем своей изначальной невинности.
8) Вот, Ты возлюбил. Этот стих подтверждает сказанное мною ранее: Давид, возводя свою греховность к самому моменту зачатия, вовсе не стремится себя оправдать, но лишь свидетельствует, что с младенчества был достоин вечной смерти. А отсюда следует, что вся его жизнь заслуживала осуждения. Пророк ни в коем случае не перекладывает вину на Бога (подобно нечистым псам, укоряющим Бога за то, что Он не вложил в людей иной природы), но, скорее, противопоставляет Его суд нашей испорченности. Давид как бы говорит: всякий раз, как мы предстаем перед взором Божиим, нас ждет неотвратимое осуждение, поскольку мы рождены для греха, а Богу угодны правота и искренность. Отсюда с необходимостью следует, что мы Ему отвратительны. И пророк говорит еще выразительнее, утверждая, что Бог требует не только более или менее праведного образа жизни, но и чистого сердца, свободного от всяческого обмана. По этой причине Давид заявляет, что Бог хочет искренности в самой утробе человека. Или же (что значит то же самое) Он не только гневается на внешние грехи, но и, гнушаясь даже тайной скверны, требует подлинной чистоты сердца.
В следующей же части стиха пророк еще больше отягчает свое преступление, говоря, что его никак нельзя оправдать неведением. Ведь Бог вполне достаточно обучил Давида его долгу. Слово же בסתום многие понимают так, как если бы пророк сказал: Тебе открыты даже сокровенные тайны. Согласно этим толкователям наречие «втайне» означает здесь нечто, сокрытое от человеческих чувств. Но, на мой взгляд, упоминаемая Давидом неясность или сокрытость относится не столько к умопостигаемому предмету, сколько к самому разуму. Действительно, этот стих соответствует предыдущему. Поэтому Давид исповедует, что усвоил небесное учение отнюдь не поверхностно, что обучен ему не только с виду, и говорит, что учение это прочно укоренено в его сердце. Ведь Бог учил пророка по-семейному и не сокрыл от него ничего полезного для знания. От этого Давид предстает еще более неизвинительным. Действительно, наделенный столь великим разумением, он все же, подобно бессловесным скотам, нырнул с головой в свою гнусную похоть. Кроме того, много и разнообразно молясь, пророк, тем не менее, докатился до почти полного бесчувствия. Теперь мы видим, что имел в виду Давид: исповедав тяжесть своего преступления, он признаёт, что весь слеплен из греха, и, осудив свою природу, еще больше устрашает себя, вызывая на суд Божий, и говоря, что на этом суде важна не внешняя видимость, а подлинная непорочность. Пророк также добавляет, что является не обычным человеком, способным укрыться в толпе и подлежащим лишь общему для всех наказанию, но, наделенный особыми духовными дарами, навлекает на себя тем большую вину.
А теперь пусть каждый приложит изложенное учение к себе и, сознавая за собой какой-то один грех, вспомнит и о других грехах, уничижаясь перед взором Божиим. Затем пусть он подумает о том, сколь страшен Божий суд и, сравнив с его правотой собственную суету, почувствует себя полностью погибшим. Наконец, если Бог учил его как одного из Своих домочадцев, пусть стрекалом для него будет следующая мысль: он подвергнется тем большему осуждению за то, что угасил свет Святого Духа, за то, что был дурным учеником и попрал ногами все драгоценные дары, коими ранее его наделили.
9. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. 11. Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.
[9. Окропишь меня иссопом, и очищусь; омоешь, и убелюсь паче снега. Дай мне услышать радость и веселие, возрадуются кости, которые Ты сокрушил. 11. Сокрой лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои.]
9) Окропишь меня... Пророк продолжает свою молитву. Последовательность его речи показывает, сколь сильно беспокоился он об обретении прощения. Об иссопе же он упоминает, намекая на обряды закона. И не потому что основывал свое упование на внешнем символе умилостивления, но потому что знал: в законе ничего не заповедано напрасно. Действительно, коль скоро жертвы были печатями благодати Божией, Давид справедливо хочет получить это свидетельство примирения с Богом. Да и нашу веру следует подкреплять подобными вспомоществованиями всякий раз, как мы начинаем колебаться. Итак, Давид просто хочет, чтобы обещанное Богом всему народу стало действенным и значимым лично для него. Такого же правила надо придерживаться и сегодня. В самом деле, хотя умилостивление следует искать лишь в крови Христовой, коль скоро духовную благодать нельзя увидеть глазами или пощупать руками, только помощь от внешних символов дает нам возможность увериться в том, что Бог действительно к нам милостив. И то, что было сказано об иссопе, относится также к предписанному омовению, коль скоро образные окропления, которыми пользовались иудеи во времена закона, свидетельствовали, что мы очищаемся от всякой нечистоты, дабы Бог принял нас в Свою благодать. Известно также, что служение Святого Духа — изнутри омыть нашу совесть кровью Христовой, чтобы наша душевная грязь и скверна не мешала нам приступать к Богу. И эти два стиха надо читать как одно целое предложение, в конце которого пророк просит о том, чтобы Бог воистину показал Свое примирение с Давидом.
Некоторые думают, будто Давиду велят возвещать здесь радость, подобно тому как любого пророка посылают в качестве глашатая и свидетеля примирения с Богом. Но этот смысл кажется мне слишком натянутым. Скорее, возвещение радости понимается здесь обобщенно как свидетельство благодати. Ведь под сокрушенными костями пророк несомненно понимает крайнюю скорбь, от которой он лишился сил и почти исчах. Поэтому Давид справедливо просит вернуть ему радость для воодушевления себя к новой жизни. Радость же эта, по его словам, воспринимается слухом, поскольку, доколе грешник не возвеселится от Слова Божия и не укрепится духом, он будет напрасно искать себе какие-то другие утешения. Итак, истинная основа мира и подлинной радости — упование на обетования Божии. Ведь, хотя пренебрегающие этими обетованиями временно ублажают себя, пытаясь заглушить муки совести или избежать их, все же несомненно, что в них всегда пылает огонь слепых терзаний. Однако, какими бы бесчувственными ни были эти люди, всякий искренне боящийся Бога хочет исцелить себя от беспокойства лишь одним: чувством радости, возникающей от обещания Бога быть милостивым к нам и упразднить нашу вину. И хотя верующие страдают от постоянных бед, покуда странствуют в этом мире, хотя они воздыхают из-за разных страхов, опасностей и скорбей, одной лишь радостной вести достаточно для смягчения всех их мучений, коль скоро духовная радость неотделима от веры.
Также надо отметить слова о том, что Бог скрывает Свое лицо от наших грехов, когда их отпускает. Ведь в качестве истолкования тут же добавляется: и изгладь все беззакония мои. Отсюда вывод: мы оправдываемся перед Богом тогда, когда Он изглаживает наши грехи посредством того, что добровольно о них забывает. И наша чистота заключается в том, что Бог удостаивает нас прощения. Впрочем, повторю сказанное мною ранее: Давид, прося у Бога лишь одного — возвращения Его милости, не напрасно прибегает к такому многословию. Он хочет показать, с какой тревогой просит о том, обретение чего сам сделал для себя трудным. Действительно, тот, кто просит отпущения грехов лишь поверхностно и формально, еще не узнал, сколь ужасно оскорблять Святого Бога. Поэтому Соломон называет блаженными тех, кто устрашает сам себя (Притч 28:14), коль скоро мучащая их печаль отверзает дверь для подлинной радости.
Но спрашивается: коль скоро Давид уже услышал об отпущении своего греха из уст пророка Нафана (2Цар 12:13), почему он не принял этого отпущения и не возрадовался в полном спокойствии? Ведь он не мог не поверить словам пророка, не оскорбляя при этом Бога. Да и сегодня Бог, оказывая нам помощь, не посылает ангелов с неба, а вполне довольствуется служением людей. Как говорил Христос: все, что отпустят на земле Его ученики, будет отпущено на небесах (Ин 20:23). И Павел (2Кор 5:20) учит, что евангельские служители являются послами, примиряющими людей с Богом. Поэтому кажется, что, когда Давид услышал слова Нафана, и все же, оставаясь в сомнениях, продолжил искать новое их подтверждение, он выказал тем самым некий признак неверия.
Решение этого вопроса двояко. Возможно, что Нафан не сразу возвестил ему о примирении с Богом. Ведь для Писания вовсе не ново соединять вместе события, разъединенные по времени. И вовсе не глупо, что Бог, внушив Своему рабу подобную тревогу, восхотел помучить его некоторое время, дабы от этого еще больше его смирить. В этом случае Давид говорит о том, сколь сильно он устрашился, и какие жестокие мучения претерпел после осознания греха, до того как получил весть о прощении. Хотя природе веры также не противоречит и то, что люди, уже уверившиеся в благодати Божией, пламенно и усердно продолжают вымаливать прощение. Поэтому, хотя Давид и был уже частично избавлен от скорби, он все же не перестает чувствовать новые укоры совести, вынуждающие его смиренно и трепетно прибегать к милосердию Божию. Бог в самом деле обещает нам прощение и милостиво приглашает к примирению с Ним, но мы при этом должны думать о том, сколь тяжко Его оскорбляем, и глубоко скорбеть о содеянном в наших сердцах. Добавим к этому, что, обладая лишь слабой верой, мы не сразу принимаем предлагаемую нам полноту благодати.
Так что ничего удивительного, если Давид, пребывая в душевной тесноте, в третий и четвертый раз просит о прощении и так часто прибегает к Богу для еще большего утверждения в вере. Больше того, следует думать так: мы не можем молиться искренне о прощении своих грехов, если уже не постигли своей верой, что Бог непременно над нами смилуется. Действительно, кто посмеет открыть свои уста для молитвы, если не будет убежден в отеческом благоволении Божием? Но начинать молитву следует с просьбы о прощении, откуда явствует, сколь не противоречат друг другу эти две истины: то, что мы верою приняли благодать Божию, и то, что мы просим Его изгладить наши грехи. Сюда же относится и та форма молитвы, которой нас научил Небесный Учитель, когда мы, сперва назвав Бога Отцом, добавляем затем просьбу об отпущении грехов (Мф 6:9). Ведь, хотя Бог прощает нас всецело и навсегда, все же наша немощная вера не вмещает в себя сразу Его обильной благости и принимает ее постепенно, как бы по капле. Поэтому частый повтор одного и того же прошения связан здесь с вместимостью нашей веры. И хотя Бог смягчается не постепенно, подобно нам, людям, все же вера наша продвигается вперед шаг за шагом и не спеша, приводя нас к полной и непоколебимой уверенности.
Фраза же об окроплении иссопом говорит о том, что всякий раз, как мы молимся об отпущении грехов, наши души должны возноситься к той жертве, посредством которой Христос умилостивил Отца. Ведь по учению апостола (Евр 9:22), без пролития крови нет отпущения грехов, и то, что Бог засвидетельствовал нам в образах закона, Христос полнее и отчетливее явил в Своем пришествии. Поэтому, чтобы грешник получил просимую им благодать, он прежде должен обратиться разумом к жертве Христовой, коей изглажены грехи мира, а затем призвать на помощь своей вере крещение и святую вечерю, коль скоро нельзя надеяться, что Бог (будучи Судьей мира) примирится с нами без уплаты цены умилостивления.
12. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. 13. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня. 14. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня.
[12. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови в утробе моей. 13. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа святости Твоей не забери от меня. 14. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом свободы поддержи меня.]
12) Сердце чистое... До этого Давид молился об отпущении грехов, теперь же он просит вернуть ему благодать Духа, которой он ранее лишился или, по крайней мере, заслужил лишиться. Между этой и предыдущей молитвой следует проводить четкое различение, хотя некоторые ученые мужи их весьма ошибочно смешивают. Итак, до сих пор пророк вел речь о незаслуженном отпущении грехов, теперь же он переходит к обновлению жизни. Действительно, признавая себя достойным лишения всех духовных даров, больше того, чувствуя, что он уже по большей части их лишился, Давид по вполне понятным причинам воздыхает о том, чтобы их ему возвратили. Глаголом «сотвори» он показывает, что будет подобен никчемному пню, доколе чудесно не обновится силой Божией, и этим выражением воздает должную честь дару покаяния. Софисты же, хотя и признают помощь Духа необходимой для нас, хотя и вынуждены говорить, что нам помогает как предшествующая, так и последующая благодать, все же затемняют и умаляют славу Божию, ставя посредине человеческий разум, производящий выбор, и человеческую волю, выражающую с ним согласие. Однако Давид глаголом «сотворить» превозносит великое и особое дело Божие в обновлении человека так, словно Бог в этом случае создает из ничего новую тварь.
Далее, пророк просит об обновлении в себе Духа постольку, поскольку уже был Им наделен. Но слово «сотвори» говорит о чем-то большем: возрождает ли нас Бог впервые или возвращает в прежнее состояние падших, всякая праведность в нас является Его незаслуженным даром. Ведь Давид не просит укрепить свое немощное сердце или поддержать свой слабый дух какой-то внешней помощью, но признаёт, что в сердце его нет ничего правого и чистого, доколе это правое и чистое не придет в него извне. А отсюда следует, что все человеческое сердце по своей природе является извращенным и порочным, коль скоро — если бы правота и чистота происходили от природы — Давид не назвал бы первую даром Духа, а вторую — творением Божиим. В следующем же стихе пророк продолжает свою молитву и связывает отпущение грехов с водительством Святого Духа. Ведь то, что нами правит Дух усыновления, основано на незаслуженном примирении с Богом, когда Бог как бы лелеет нас в Своем лоне словно Собственных чад. Итак, поскольку Бог удостаивает причастия Своего Духа только тех, кого любит и считает Своими, Давид, дабы сохранить обладание этим Духом, также желает сохранить за собой благодать усыновления. Он понимал, что, если не найдет места среди детей Божиих, то ни на что уже впредь не сможет рассчитывать.
Далее, из его слов можно заключить, что, хотя дары Духа и были в нем как бы заглушены и подавлены, он все же не был лишен их полностью. Действительно, его дела показывают, что дарования, коими он выделялся, не были окончательно изглажены, ибо пророк продолжал исполнять почетное служение царя, предавался молитвам и другим благочестивым упражнениям, сообразовывал свою жизнь с истинным почитанием Бога. Поэтому, хотя частично Давид и погрузился в бесчувствие, он все же не был предан превратному уму. Действительно, он не пробудился бы столь легко и быстро от укора Нафана, если бы в его душе не оставалось скрытое семя страха Божия. И его просьбу об обновлении духа следует относить лишь к определенной части его души. Вот учение, которое воистину полезно знать всем! Ведь некоторые ученые люди поспешно заключают, что, если избранные впадают в смертный грех, в них угашается Дух Божий и они становятся для Бога совершенно чужими. Но Петр ясно говорит, что Слово, которым мы возрождены, есть нетленное семя (1Пет 1:23). И Иоанн также учит, что избранные удерживаются от окончательного падения (1Ин 3:9). Поэтому, хотя порой Бог с виду отвергает их, Он при этом все же не лишает их всех даров. И в конце концов становится ясным: они не были окончательно отвергнуты даже в то время, когда в них не наблюдались никакие признаки благодати.
Если же кто возразит и скажет, что Давид говорит здесь с сомнением, как бы боясь лишиться Духа Божия, отвечаю: верующие, совершив грех, вполне справедливо тревожатся, поскольку по мере своих сил отвергли благодать Божию. Однако следует настаивать на следующем положении: коль скоро семя Божие нетленно, благодать, которой однажды наделили верующих, не может впоследствии исчезнуть. Так и Давид, осознав свой грех, был поражен страхом, но, с другой стороны, твердо решил: поскольку он — один из детей Божиих, в нем еще пребывает то, что он мог бы утратить по собственной вине.
14) Возврати мне. Давид снова говорит, что скорбел и печалился до тех пор, пока вновь не обрел мира с Богом. Действительно, весьма бесчувственны те, кто позволяет себе успокоиться после оскорбления Бога. Поэтому Давид учит, что у него не будет покоя, доколе ему не воссияет отеческое благоволение Божие. В следующей же части говорится о том же, о чем и в двух предшествующих стихах: Давид не должен лишиться даров Святого Духа, но сохранить их неповрежденными. В словах пророка присутствует некая двусмысленность, ибо глагол תסמכני некоторые переводчики относят к третьему лицу, поскольку существительное רוח женского рода. Они переводят так: да укрепит меня Дух. Но смысл от этого меняется очень мало.
Несколько большую сложность доставляет эпитет נדיבה. Действительно, поскольку глагол נדב означает «проявлять щедрость», евреи κατ᾽ εξοχὴν называют נדיבים князей. Поэтому ученые мужи думают, что Давид говорит здесь о Духе владычественном или царском. И греки перевели это слово ἡγεμονικὸν. Подобная форма молитвы весьма подходит Давиду. Ведь ему, поставленному царем, для исполнения своего служения нужна была геройская доблесть. И хотя этот смысл вполне меня устраивает и хорошо подходит к контексту, я все же понимаю сказанное шире: Давид, признав, что порабощен грехом и опутан собственной виной, воздыхает по тому Духу свободы, от Которого ранее отпал. Действительно, отдав себя в рабство греху, он мог вернуть бесценный дар духовной свободы только по особой благодати Божией.
15. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. 16. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. 17. Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою...
[15. Научу преступных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. 16. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой воспоет с торжеством праведность Твою. 17. Господи, отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою.]
15) Научу преступных. Здесь Давид обещает быть благодарным Богу, если Тот его услышит. Он говорит о плоде этой благодарности, о том, что постарается, чтобы по его примеру вразумились и другие. Действительно, правило любви предписывает тем, кого восставил Бог, не только протягивать руку другим; усердие в благочестии и ревность к славе Божией заставляют их стараться по мере сил сделать всех причастными той же благодати. И Давид, соединяя с изложенным учением должный результат, заключающийся в обращении грешников, показывает, что надеется на успех своих трудов. Действительно, хотя нам часто приходится обращаться к глухим, все же, стремясь вернуть на правильный путь заблудших, мы не всегда трудимся впустую, поскольку Бог благословляет проповедь Слова.
16) Избавь меня. Отсюда явствует, что Давид не льстил самому себе и, ведя тяжелый бой со страхом смерти, много раз прибегал к Богу, прося о снисхождении. Некоторые относят слово «кровей» к неправедному убиению Урии и истреблению войска, вину за которое Давид возлагал на себя. Но мне такое толкование не кажется убедительным. Действительно, евреи понимают под словом «кровь» любое заслуживающее казни преступление. Поэтому Давид, по-видимому, признаёт здесь, что достоин смертной казни, и показывает, что надеяться ему остается лишь на милосердие Божие. Праведность же Божия, которую пророк обещает с торжеством воспеть, понимается здесь как благость. Ведь, вопреки распространенному мнению, в этом стихе говорится не о справедливости Божией, делающей Его суровым Мстителем, а о Его верности в исполнении обещаний и охране спасения Своих людей, о том, что Бог никогда не обманет надежды несчастных, молящих Его о помощи. Впрочем, во фразе «Боже, Боже спасения моего» повтор указывает на эмфазу и говорит о пылкости чувств. Отсюда мы заключаем, что Давид с трепетом и тревогой думал о том, что он в действительности заслужил. Между тем, мучаясь от беспокойства и страстно желая получить прощение, он при этом не выпускает из рук оружие веры, постановив, что спасение его отдано на хранение Богу.
Сюда же относится и следующий стих, где Давид молит отверзть ему уста, что означает: дать повод для хвалы. Знаю, что это место обычно толкуется так: пророк желает, чтобы Дух Божий управлял его языком, дабы стать способным к Его прославлению. Действительно, если Бог Сам не подскажет нам слова, мы останемся воистину немыми. Но Давид имел в виду нечто иное: сейчас он неким образом онемел, доколе, получив прощение, не будет призван к благодарению. И мне кажется, что пророк просит отверзть ему уста в том же смысле, в каком в другом месте говорит, что в его уста вложили новую песнь, Пс 40:4 [в Синодальном переводе Пс 39:4 — Прим. пер.]. Таким образом, он свидетельствует о том, что будет благодарить Бога и помнить о полученном благодеянии, коль скоро просит оказать себе милость именно для того, чтобы быть перед всеми звонким глашатаем Божией благодати. Фраза же «уста мои возвестят хвалу Твою» несет в себе эмфазу. Давид как бы говорит, что прилюдно возблагодарит Бога громкими и ясными словами.
18. Ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. 19. Жертва Богу — дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. 20. Облагодетельствуй, (Господи,) по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: 21. тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.
[18. Ибо жертвы Ты не примешь, даже если бы дал я всесожжение, не будет угодным. 19. Жертвы Богу — дух поникший; сердца поникшего и сокрушенного Ты не презришь, Боже. 20. Облагодетельствуй в благоволении Твоем Сион; воздвигни стены Иерусалима. 21. Тогда примешь Ты жертвы праведности, всесожжение и приношение; тогда взойдут на алтарь Твой тельцы.]
18) Ибо жертвы... Здесь пророк учит, что, не принося Богу никакого возмещения, он все же, полагаясь на Его милосердие, твердо надеется на то, что Бог его услышит. Во-первых, Давид признаёт, что приступает к Богу нищим и с пустыми руками. Но это не помешает ему выпросить желаемое, коль скоро Богу нет дела до жертв. Здесь пророк, без сомнения, косвенно порицает грубое заблуждение, которое, как известно, во все века процветало среди иудеев. В то время как закон учил, что грехи заглаживаются жертвами, дабы, оставив упование на свои дела, иудеи ждали возмещения от одного лишь Христа, они, наоборот, дерзко настаивали на своих жертвах, словно за эту плату могли избавить себя от суда Божия. Давид же, говоря, что у него нет ничего, что могло бы примирить его с Богом, не услаждающимся жертвами, — несомненно, высмеивает здесь эту порочную самоуверенность. Бог, действительно, велел приносить Себе жертвы, и Давид никогда не пренебрегал подобной формой поклонения. Поэтому его речь нельзя понимать буквально: словно Бог отвергал совершаемые по Его заповеди жертвоприношения, и каждый мог опустить их как нечто излишнее. Больше того, недавно мы читали, как Давиду и всему собранию благочестивых помогали установленные законом обряды. Но пророк говорит здесь о цели жертв. Ибо лицемеры, ослепленные порочным самоупованием, воображают, будто сами могут заслужить благоволение Божие.
Итак, Давид, усердно упражняя себя жертвоприношениями, но, зная, что уверен в милости Божией будет только тот, кто предъявит Ему жертву Христову, изгладившую грехи мира, — истинно и справедливо говорит о том, что не приносит никакого возмещения, поскольку просит Бога о незаслуженном примирении. Действительно, если быть точным, иудеи, совершая жертвоприношения, не приносили Богу что-либо от себя, но заимствовали от Христа нечто недостающее всем смертным — плату за собственное искупление. Поэтому заповеданные в законе жертвы играли по отношению к людям, так сказать, чисто пассивную роль.
19) Жертвы Богу. Развенчав умилостивляющую силу жертв, в которую ложно верили иудеи, пророк говорит теперь, что, принеси он лишь сокрушенное и смиренное сердце, даже его будет вполне достаточно для Бога. Действительно, Бог требует от грешников только того, чтобы, смирившись и пав ниц, они умоляли Его о милости. И пророк не напрасно использует здесь множественное число, подчеркивая, что одной жертвы покаяния достаточно для покрытия всех грехов. Ведь, если бы он сказал о благоухании этой жертвы, иудеи прибегли бы к той уловке, что и другие виды жертв не меньше угодны Богу. Да и сегодня мы видим, как паписты смешивают с благодатью Божией свои дела, дабы отпущение грехов основывалось на заслугах. Поэтому Давид сознательно, чтобы исключить любые домыслы о приносимом людьми возмещении, утверждает: одно лишь сокрушение духа включает в себя все одобряемые Богом жертвы. И говоря, что жертвы эти приносятся именно Богу, пророк, кажется, косвенно упрекает лицемеров, самовольно решивших, будто Бога способны умилостивить совершаемые ими приношения.
Но здесь возникает сложный вопрос: если сокрушение духа заменяет для Бога все прочие жертвы, отсюда следует, что прощение мы обретаем через покаяние. А если это так, то прощение это перестает быть незаслуженным. Отвечаю: Давид рассуждает здесь не о том, какую плату вносят люди, или какими заслугами получают они отпущение грехов. Больше того, умышленно противопоставляя сокрушенный дух всем придуманным людьми возмещениям, пророк открывает перед нами человеческую наготу. Ведь цель сокрушения духа как раз и состоит в том, чтобы опустошить человека и сделать из него ничто. И если мы что-то приписываем себе, то неизбежно впадем в то или иное самоупование. Отсюда следует, что сокрушенное сердце низвергает все заслуги, дабы люди, со своей стороны, ничего не могли принести Богу.
Если же кто-то возразит и скажет, что вера — еще лучшая и более действенная для умилостивления Бога жертва, поскольку предъявляет Ему Христа с достигнутым Им надежным примирением, то, во-первых, следует знать, что веру нельзя отделять от упомянутого Давидом смирения. Действительно, нечестивые, хотя и трепещут перед Богом, все же взращивают в себе порочное упорство и не перестают на Него роптать. И пусть они не сразу обнаруживают свое неистовство, сердце их, тем не менее, всегда надменно. Поэтому, если сникший дух и сокрушенное сердце не только поражают человека ощущением гнева Божия, внушая ему страх и недовольство собой, но и истинно умерщвляют его, дабы, самоуничижившись, он все свое спасение искал лишь в милосердии Божием, — неудивительно, что Бог, по словам Давида, довольствуется этой единственной жертвой. Ведь пророк не отделяет от сказанного им веру, не перечисляет все части покаяния, но учит лишь, что благодать у Бога мы обретаем только тогда, когда, отчаявшись и придя в смятение, полагаемся лишь на Его милосердие, смиренно приходим к Богу с признанием своей природной наготы и лежим распростершись до тех пор, пока Бог нас не поднимет.
20) Облагодетельствуй... Теперь Давид молится не за себя лично, но вполне обоснованно соединяет с собой всю Церковь. Ведь, если бы все зависело только от него, Царство Христово непременно бы пало. Действительно, будучи царем, помазанным с целью созидания Церкви, пророк расточил ее своим постыдным падением и подверг ее смертельной угрозе. Поэтому, опрокинув, по мере своих сил, Церковь Божию собственным проступком, Давид все же просит Бога восставить ее по Своему незаслуженному милосердию. Он не ссылается здесь на невиновность других, но взывает лишь к благоволению Божию. Давид как бы говорит: ждать восстановления падшей Церкви можно только от благодати Божией. И хотя Иерусалим тогда уже был построен, Давид молится о его будущем воздвижении, коль скоро строительство еще не довели до конца, и у города отсутствовали даже некоторые главные улицы. Давид имел в виду пророчество, в котором Бог обещал сделать Иерусалим постоянным пристанищем ковчега завета и воздвигнуть там царский престол, хотя только что заложенный храм выглядел тогда подобно хижине.
Впрочем, этот отрывок учит нас, что созидание Церкви — дело непосредственно Бога. И в другом месте сказано, что основания этого града — на горах святых, Пс 87:1 [в Синодальном переводе Пс 86:2 — Прим. пер.]. Ведь Давид имеет в виду не один лишь внешний вид Иерусалима, но, прежде всего, обращается душою к духовному святилищу Божию, которое нельзя построить руками и трудом людей. Истинно, что сколько бы камней и щебня ни нагромождали люди, они не преуспеют без помощи Божией даже в постройке земных стен. Но созидание Церкви — дело совершенно особое. Основанная на земле, она чудесной силой Божией возносится выше неба. Добавим к этому, что речь идет не о строительстве в течение месяца или года, но о том, чтобы Бог сохранил невредимой Свою Церковь вплоть до пришествия Христова. Но, коль скоро Давид в начале псалма и на всем его протяжении говорил о том, что он — погибший и безнадежный человек, откуда у него взялось дерзновение молиться Богу за всю Церковь? Как поднимет на небо других людей тот, кто сам едва не упал в преисподнюю? Отсюда хорошо видно, что, как только мы примирились с Богом, каждому дается право не только молиться за свое спасение, но и ходатайствовать за других. И что еще почетнее: нам позволено возвещать славу Христова Царства, более драгоценную, чем спасение всего мира.
21) Тогда примешь. На первый взгляд, здесь присутствует некое противоречие, которое, однако, весьма легко устранить. Ранее пророк говорил, что сами по себе жертвы совершенно не важны для Бога. Теперь же он называет их угодными Богу постольку, поскольку они упражняют людей в вере и покаянии, и являются символами благодарения. Давид особо говорит о жертвах праведности, то есть правильных и законных, чинно приносимых по предписанию Божию. Таким же выражением пророк воспользовался в Пс 4:6, высмеивая пустую напыщенность людей, ложно гордящихся одним лишь названием Церкви. Себя же Давид, наоборот, призывает к благодарению, и по его примеру все благочестивые, как его соучастники, должны не только раздумывать о благодати Божией в своих сердцах, но и воспевать ее на торжественных собраниях.
И сказав о жертвах в целом, пророк особо упоминает о двух конкретных их разновидностях. Хотя некоторые считают слова כליל и עולה синонимами. Но мне больше нравится мнение тех, кто первое употребленное здесь слово относит к жертве, приносимой священниками, как подлежащей полному сожжению. Впрочем, подобным разнообразием слов Давид показывает, что все обряды закона угодны Богу лишь тогда, когда совершаются с правильной целью. Некоторые иносказательно понимают весь этот стих, относя его к Царству Христову. Но это толкование слишком утонченно и натянуто. Соглашусь с тем, что у Осии, (Ос 14:3), хвала, возносящая благодарение Богу, называется тельцами уст, но совершенно ясно, что здесь с искренностью сердца соединяются торжественные обряды, коими почитатели Бога выражали свое благочестие во времена закона.
