Краткое содержание. В этом псалме Давид сначала показывает, что, когда он находился в бегах, спасаясь от свирепости Саула, самым горьким для него было отлучение от святилища. Отсюда явствует, что почитание Бога пророк ставил выше всех земных наслаждений. Затем Давид упоминает о том, как трудно было ему бороться с охватившим его отчаянием. Сюда же он присоединяет молитву и размышление о благодати Божией ради укрепления своей надежды. И наконец, в завершение псалма, Давид снова говорит о внутренней борьбе, которую вел со своей скорбью.
1. Начальнику хора. Учение. Сынов Кореевых. 2. Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! 3. Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому: когда прийду и явлюсь пред лице Божие! 4. Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне всякий день: «где Бог твой?»
(1. Начальнику. Наставляющее для сынов Кореевых. 2. Как лань вопиет к источникам вод, так вопиет душа моя к Тебе, Боже. 3. Жаждала душа моя к Богу, к Богу живому: когда войду и явлюсь пред лице Божие? 4. Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорится мне всякий день: где Бог твой?)
1) Сынов Кореевых. Поскольку в надписании псалма нет имени Давида, многие толкователи предполагают, что его авторами были сыны Кореевы. Но для меня это совершенно недостоверно. Действительно, коль скоро речь в нем ведется от лица Давида, который, как мы знаем, был больше других наделен пророческим духом, можно ли поверить, что этот текст продиктовал ему кто-то другой? Давид был учителем всей Церкви, великим орудием Святого Духа. Левитам же, к которым принадлежали сыны Кореевы, он и раньше передавал для пения свои псалмы. Но в таком случае, какая была ему нужда смиренно заимствовать от них то, что он много лучше мог бы сделать сам? Значит, сыны Кореевы, вероятно, упомянуты здесь потому, что этот псалом, как некое сокровище, передали для пения именно им. Ведь мы знаем, что из среды певцов для каждого псалма избирались свои исполнители. И нет ничего нелепого в том, что здесь вовсе не упомянуто о самом Давиде. Действительно, то же самое мы видим и в других псалмах, хотя об их написании пророком можно сделать весьма обоснованные предположения.
О слове же משכיל мы кое-что сказали в Пс. 32 [В Синодальном переводе Пс. 31 — Прим. пер.]. Согласен, что оно употребляется не всегда, когда Давид говорит о своем наказании розгой Божией. Однако следует отметить, что в собственном смысле это слово означает исправительное наказание, цель которого — воспитание детей Божиих, если они недостаточно преуспевают в учении. Толкователи также не вполне согласны в том, о каком именно времени говорится в этом псалме. Некоторые думают, что Давид жалуется здесь на свое поражение, когда его изгнал собственный сын Авессалом. Я же склоняюсь к другому мнению. Причем, как мне кажется, вполне обоснованно. Ведь восстание Авессалома было вскоре подавлено и не могло надолго закрыть Давиду доступ к святилищу. Но пророк оплакивает здесь именно длительное изгнание, от которого он почти исчах. Да и в третьем стихе псалма Давид говорит отнюдь не о короткой скорби. Больше того, весь контекст псалма ясно показывает, что пророк долго находился в описываемом им плачевном состоянии. Довод же, состоящий в том, что ковчегом завета в царствовании Саула пренебрегали, и поэтому маловероятно, чтобы Давид тогда руководил торжественным хором, не вполне убедителен. Ведь, хотя Саул только поверхностно почитал Бога, он все же не хотел казаться мирским человеком. Да и сам Давид показывает в другом месте, что священные собрания проводились тогда весьма часто, особенно в праздничные дни. Действительно, читаемое нами в Пс. 55 [В Синодальном переводе Пс. 54 — Прим. пер.]: мы вместе, или единодушно, пошли в дом Божий, — относится именно ко временам Саула.
2) Как лань вопиет. Эти два стиха содержат только одну мысль: всем удобствам, богатствам, наслаждениям и почестям Давид предпочитал свободный доступ к святилищу, дабы взращивать и подтверждать свою веру и благочестие заповеданными в законе упражнениями. Ибо слова о том, что пророк «вопиет к Богу живому», понимаются не просто как пылать к Богу любовью или желанием. Мы должны вспомнить о том, как именно нас приглашает к Себе Бог и какими именно вспомоществованиями Он возносит наши умы к небу. Действительно, Он не велит нам вознестись на небо, но, учитывая нашу немощь, Сам спускается с него к нам. Поэтому Давид вопиет к Богу, считая путь к Нему для себя закрытым, как для отлученного от внешнего богопочитания. А оно было узами священного единения с Богом. И не потому что обряды сами по себе примиряют нас с Ним, а потому что они — благочестивые упражнения, которые нельзя отнимать у нас по причине нашей немощи. Поэтому Давид, изгнанный из святилища, тревожится точно так же, как если бы был отчужден от Самого Бога. Он не прекращает возносить свои молитвы к небу и направлять их к земному святилищу, но, осознавая свою слабость, болезненно переносит то, что путь, которым верующие должны приходить к Богу, для него полностью закрыт.
И его пример обличает гордыню тех, кто спокойно пренебрегает этими средствами и даже надменно презирает их, словно в их воле мгновенно воспарить к небесам, и они превосходят Давида в рвении и пылкости. Конечно, пророк не привязывается здесь к земным стихиям. Но, зная, что у него нет крыльев для полета, он пользуется лестницей, по которой можно подняться к Богу. Сравнение же с ланью говорит о великой пылкости его желания. Некоторые толкуют так: лани стремятся к водам, когда устают от бега и хотят набраться сил. Согласен, что, если лань преследует охотник или гонят псы, она, встретив реку, как бы собирается с силами. Но известно, что в определенные времена года лани также ищут воду с невероятным усердием и необычной жаждой. Думаю, что именно об этой жажде и говорит здесь пророк. Хотя не буду настаивать на своем мнении.
Следующий же стих ясно показывает то, о чем я упоминал выше: Давид имеет в виду не простое присутствие Божие, но сопряженное с внешней обстановкой, поскольку упоминает о скинии, жертвеннике, жертвоприношениях и обрядах, через которые Бог свидетельствовал о милости к Своему народу. Поэтому верующим, желающим прийти к Богу, надо начинать именно с них. И не для того, чтобы к ним привязаться, а для того, чтобы с помощью внешних символов искать славу Божию, которая сама по себе остается сокрытой. Значит, и нам, видящим присутствие Божие в Слове или внешних символах, можно сказать вместе с Давидом, что именно в них перед нами предстает Божий лик, лишь бы при этом мы с чистым сердцем продолжали духовные поиски Бога. Если же мы воображаем Господа присутствующим иным способом, нежели в Его Слове или священных символах, или думаем о Его величии нечто грубое и земное, то измышляем для себя лишь внешнюю видимость, искажающую славу Божию и обращающую Его истину в ложь.
4) Слезы мои. Давид сообщает о еще одном болезненном для себя жале, которым кололи его душу порочные и злые люди. Нет сомнения, что сатана, дабы уязвить пророка еще больше, предлагал ему следующие вопросы: на что ты надеешься? неужели ты не видишь, что Бог тебя отверг? ведь Он, несомненно, хочет, чтобы Ему поклонялись в святилище, доступ к которому тебе закрыт. И совесть святого мужа воистину пала бы от подобных ударов, если бы он стойко не отражал их, наделенный от Духа необычайной силой. Отсюда также видно, сколь глубоким было затронувшее Давида чувство. Ибо и нам часто приходится волноваться, но при этом мы не отказываемся от пищи и пития. Если же кто-то добровольно лишает себя пищи, то есть потакает своему горю до такой степени, что отказывается даже от ежедневных средств пропитания, ясно, что мучения его весьма тяжки. Давид же говорит, что больше всего утешения он нашел в собственных слезах. Поэтому он всецело предавался плачу, подобно тому как люди услаждают и подкрепляют себя едой. Причем делал это ежедневно и не только короткое время.
Итак, твердо усвоим: всякий раз, как нечестивые оскорбляют нас и с неприязнью указывают на то, что Бог якобы не на нашей стороне, их толкает к этому сатана, дабы поколебать нашу веру. Поэтому, если нам объявлена столь грозная война, нет больше места услаждениям и удовольствиям. Пророк приводит и другой довод: нечестивые насмехаются над именем Божиим, так как, высмеивая нашу веру, одновременно поносят и Его Самого. Поэтому нам, если мы совершенно не бесчувственны, подобает испытывать от этого воистину великую скорбь.
5. Вспоминая об этом, изливаю душу мою, потому что я ходил в многолюдстве, вступал с ними в дом Божий со гласом радости и славословия празднующего сонма. 6. Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога; ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего. 7. Унывает во мне душа моя; посему я воспоминаю о Тебе с земли Иорданской, с Ермона, с горы Цоар.
(5. Вспоминая об этом, изливаю на себя душу мою, потому что я ходил в числе, доводя их до дома Божия со гласом радости и хвалы, множество торжествующих. 6. Что унываешь ты, душа моя, и смущаешься во мне? Ожидай Бога, ибо я еще исповедую Ему спасение лица Его. 7. Боже мой, уныла во мне душа моя; когда воспоминаю о Тебе с земли Иорданской и с Ермонов, с горы Мицар.)
5) Вспоминая об этом. Этот стих несколько неясен из-за различия обстоятельств времени. Но я не сомневаюсь, что подлинный смысл следующий: Давид, вспоминая о своем предыдущем благополучии и сравнивая его с текущим положением дел, грустил от этого еще больше. Таким образом, воспоминание о прошлом играло важную роль в усилении его скорби, ведь доступа в храм тогда лишился тот, кто ранее был вождем и как бы предводителем других при созыве священных собраний. Известно, что люди, с самого рождения привыкшие к злоключениям, становятся от них толстокожими, да и сама непрерывность бедствий порождает в нас некую ожесточенность. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Давид, далеко не обычный человек, еще недавно обладавший среди верующих первенством, тяжко мучается от того, что видит себя совершенно отвергнутым, от того, что ему не оставили никакого — даже самого малопочетного — места. Именно в таком смысле я соединяю указательное местоимение «это» с предыдущим стихом: Давид вспомнил о том, что раньше шествовал среди благочестивых и приводил их к дому Божию.
Фразу же «изливать душу» некоторые толкуют иносказательно, как «выражать свою скорбь», а для других она значит то же, что и «выражать радость». Но, на мой взгляд, пророк, скорее, имеет в виду следующее: его чувства как бы растаяли либо от радости, либо от печали. Ведь душа человека поддерживает его, пока находится в собранном состоянии, и как бы растекается и рассеивается от чрезмерно сильных переживаний. Поэтому говорится, что душу изливают те, кто уже не владеет собою и не может сдерживать свои чувства. Давид как бы говорит: его душа тает и чахнет от скорби, когда он думает о том, чего лишился. Если сказанное отнести к радости, сравнение будет звучать так: когда-то мне было столь приятно вести народные сословия в святилище, что душа моя таяла от радости, и я был словно вне себя; и если мне вернут подобное благо, мои чувства охватит та же самая радость. Но я привел выше такое толкование, которое больше всего нравится лично мне.
Впрочем, у нас нет причин думать, будто Давид печалился и грустил так, как это делают другие. Вовсе нет. В постигшем его несчастье он различал гнев Божий и благочестиво истязал себя за то, что по собственной вине вызвал этот гнев. Но, даже не принимая это во внимание, мы все равно видим, откуда происходила скорбь Давида. Ведь он, испытывая великие тяготы, страдал из-за одного лишь святилища и говорил, что ему лучше лишиться жизни, нежели быть изгнанным от лица Божия. И так же надлежит управлять своими чувствами и нам. То есть свою радость мы должны связывать с отеческим благоволением Бога, а скорбь — с Его гневом и враждой. Ведь именно это и есть та печаль по Богу, о которой упоминает Павел (2Кор 7:10). Под «числом» же, которое на еврейском передается словом סך, Давид, без сомнения, имел в виду людские шеренги. Ибо люди, идя к святилищу в праздничные дни, двигались не беспорядочной толпой, но организованными группами.
6) Что унываешь ты, душа моя. Отсюда явствует, что Давид отважно сражался со скорбью и не хотел уступать искушению. Но отметим: эта борьба была для него трудной и тяжкой до того момента, как он вышел победителем. Больше того, пророку пришлось сражаться не один лишь раз, а участвовать во все новых и новых битвах. И неудивительно, если он так болезненно воспринимал то, что не видел никакого признака благоволения Божия. Кроме того, Давид предстаёт перед нами как бы в виде двух разных людей. Поскольку он верою полагался на обетования Божии, пророк с непобедимой крепостью Духа боролся со своими плотскими чувствами и умел их обуздывать. Одновременно Давид стряхивал с себя всякую изнеженность. Однако, ведя войну с сатаной и миром, Давид все же прямо сражался не с ними, а с самим собой. Действительно, самый лучший способ победить сатану — не выходить из себя и вести внутреннюю борьбу со своими чувствами.
Отметим здесь признание Давида в том, что его душа унывала. Ведь, когда нас одолевают собственные немощи, мы думаем, что с верой нашей покончено, и, побежденные одним лишь страхом, безвольно опускаем руки. Поэтому всякий раз, ощущая в себе подобную расслабленность, мы должны вспоминать о том, что приводить в порядок свои чувства и особенно бороться с отчаянием, — общий удел всех благочестивых.
Далее, здесь говорится о двух различных на вид пороках, которые, тем не менее, вместе пребывают в нашей душе: унынии и смятении. Действительно, когда мы лежим, простершись ниц, беспокойство одновременно подталкивает нас к ропоту. И приводится средство от обоих этих пороков: упование на Бога, единственно способное, во-первых, поддержать наши души в бурях и невзгодах, а во-вторых, успокоить их и приучить к терпению. Затем Давид великолепно выражает силу и природу веры фразой: «еще исповедую», — дабы вознести наши умы к созерцанию сокрытой благодати Божией. Ибо словом «еще» пророк признаёт, что его уста ныне сомкнуты и не могут воспеть хвалу Богу. И хотя Давида отовсюду теснили невзгоды, он все же простирает свое упование в далекое будущее. Чтобы избавиться от текущей скорби, пророк обещает себе то, чего еще нельзя увидеть. Однако он не измышляет что-либо собственным умом, а, опираясь на обетования Божии, не только воодушевляет себя к доброй надежде, но и гарантирует себе несомненное спасение. Ведь для наших братьев мы лишь тогда будем надежными свидетелями благодати Божией, когда вначале засвидетельствуем о ней собственному сердцу.
Следующую же за этим фразу можно истолковать по-разному. Большинство переводчиков подразумевает здесь предлог «ради», указывающий на повод или причину приведенного благодарения. И с этим толкованием я охотно соглашусь. Хотя вполне подойдет и другой смысл, если прочесть отдельно: «спасение — это Лице Божие». Ведь как только Бог соизволяет призреть на Своих людей, Он тут же дарует им спасение. Ибо лицо Божие понимается здесь как возвещение о благоволении, поскольку в этом случае оно безмятежно и мягко нам светит. И наоборот, невзгоды обычно затемняют его для нас или заслоняют его тучами.
7) Боже мой. Если не подразумевать здесь никаких других слов, стих будет состоять из двух разных утверждений. Дословно сказано так: Боже мой, душа моя уныла во мне, поэтому я буду помнить о Тебе и т. д. Но большинство толкователей слово עליכן понимает как «вследствие того, что», то есть — как указание на причину. Действительно, этот смысл подходит весьма хорошо: всякий раз, как Давид вспоминал о святилище, находясь в качестве изгнанника на иорданской земле, его скорбь от этого только усиливалась. Если же кому-то захочется разделить этот стих на части, будем помнить о следующем: Давид вспоминает в изгнании о Боге не для усиления своей скорби, а ради ее смягчения. Ведь он не подражал здесь тем, кто единственное утешение находит в забвении Бога, но, раненый рукою Божией, признаёт Господа своим врачом. Его слова значат то же, как если бы было сказано: хотя сейчас я изгнан из храма и кажусь чуждым семьи Божией, это не мешает мне взирать на Него; ведь, лишив меня полезных для меня жертв, Бог все же не забрал от меня Своего Слова. Но, поскольку первый смысл более привычен и, кроме того, предложение это кажется добавленным в качестве истолкования, лучше от него не отходить.
Итак, Давид жалуется на то, что его душа подавлена скорбью, коль скоро он видел, что отлучен от Церкви Божией. Здесь присутствует косвенное противопоставление. Пророк как бы говорит: он мучается так сильно не от желания вернуться к жене или в собственный дом; его беспокоит лишь то, что ему запретили почитать Бога. Отсюда вывод: если мы и лишены вспомоществований, которые Бог установил для назидания нас в вере и благочестии, следует все же внутренне сосредоточиться и ни в коем случае не забывать о Боге.
Но прежде всего надо отметить следующее: в предыдущем стихе мы видели, как Давид подобно мужественному подвижнику сражается с собственными чувствами, а теперь нам показана сама причина его стойкости, а именно: пророк прибегал к помощи Божией как к своему священному пристанищу. И действительно, если размышление об обетованиях Божиих не подвигнет нас к молитве, оно также не сможет нас поддержать. Ведь, если Бог не даст нам силы, как мы сумеем воспротивиться такому количеству дурных помыслов, ежеминутно возникающих в нашем уме? Душа человека подобна мастерской дьявола и измышляет тысячи поводов для отчаяния. Поэтому Давид, сражаясь с самим собой, уместно прибегает к молитве и призывает Бога в свидетели своей скорби.
Под «иорданской землею» понимается область, находящаяся по другую сторону реки Иордан относительно Иудеи. И это еще лучше видно из слова «Ермоны». Ибо так во множественном числе называется непрерывный кряж Ермонских гор из-за их отдельно возвышающихся пиков. И пророк, возможно, сознательно воспользовался множественным числом, поскольку странствовать по этим горам его побуждал страх. «Мицар» же многие толкуют как «малый» и видят в этом слове косвенный намек на Сион, словно Давид этот небольшой холм предпочитает здесь самой высокой горе. Но мне такое толкование кажется натянутым.
8. Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною. 9. Днем явит Господь милость Свою, и ночью песнь Ему у меня, молитва к Богу жизни моей.
(8. Бездна бездне вопиет к голосу водопадов Твоих; все потоки Твои и наводнения Твои прошли надо мною. 9. Днем вверит Иегова благость Свою, и ночью песнь Его со мною, молитва к Богу жизни моей.)
9) Бездна бездне. Эти слова свидетельствуют как о тяжести злоключений, так и об их многочисленности и длительности. Давид как бы говорит, что его тяготит не какая-то одна беда, а множество различных несчастий, которым нет конца и края. Вначале словом «бездна» пророк показывает, что мучившие его искушения вполне можно сравнить с водоворотом. Затем он жалуется на их продолжительность, используя при этом весьма подходящий образ и говоря, что искушения как бы кричат издалека и друг друга призывают. Во второй части стиха пророк продолжает развивать начатую метафору и утверждает, что все потоки и наводнения Божии прошли над его головою. Этими словами он хочет сказать, что подавлен грузом скорбей и как бы поглощен ими.
Но отметим, что наводнениями пророк называет свирепость Саула и других врагов, дабы мы помнили, что во всех невзгодах надо смиряться под крепкой рукою поражающего нас Бога. И весьма полезна следующая мысль: если Бог захочет излить на нас ливень, как только Он разверзнет Свои хляби или водопады, нашим бедам не будет конца, доколе Сам Он не умиротворится. Ведь, если Бог преследует нас, у Него есть на это таинственные и неведомые нам причины. Таким образом, когда на нас воспылает Его гнев, нас будет готова поглотить не какая-то одна пропасть, но одна бездна станет призывать другую. Ибо беспечность людей такова, что они в недостаточной степени боятся угроз Божиих. Поэтому всякий раз, как речь будет заходить о мщении Божием, мы должны непременно вспоминать этот стих.
9) Днем вверит... Хотя глагол стоит здесь в будущем времени, я соглашусь, что его можно перевести и в прошедшем, как делают некоторые, думающие, будто Давид вспоминает о предыдущих благодеяниях Божиих, дабы с еще большим жаром посетовать о своем нынешнем печальном и несчастном положении. Пророк как бы говорит: почему Бог, ранее бывший ко мне столь милостивым, теперь, как бы изменив Свое мнение, выказывает ко мне наивысшую суровость? Но, поскольку нет никаких оснований для изменения времени глагола, и другое толкование лучше соответствует контексту, будем следовать именно ему. Я не возражаю против того, что Давид укрепляет свою веру, вспоминая о полученных им благодеяниях Божиих, но думаю, что одновременно он обещает себе будущее и еще сокрытое от него избавление. Поэтому не хотел бы спорить по поводу прошедшего или будущего времени глагола, лишь бы оставалось незыблемым следующее рассуждение Давида: почему бы мне не надеяться на будущую милость Бога, дабы днем я видел Его благость, а ночью со мной была песня радости? И это утешение он противопоставляет скорби, которая могла объять его от лицезрения жутких признаков гнева Божия, упомянутых в предыдущем стихе.
Молитва же, о которой говорится в конце стиха, принадлежит уже не скорбящему и несчастному человеку, а представляет собой благодарение за то, что Бог, веселя нас ощущением Своего благоволения, открывает нам свободный к Себе доступ. Поэтому пророк и называет Бога Богом своей жизни, коль скоро от познания Его в сердце возникает чувство окрыленности.
10. Скажу Богу, заступнику моему: для чего Ты забыл меня? Для чего я сетуя хожу от оскорблений врага? 11. Как бы поражая кости мои, ругаются надо мною враги мои, когда говорят мне всякий день: «где Бог твой?» 12. Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего.
(10. Скажу Богу, скале моей: для чего Ты забыл меня? Для чего я в трауре хожу от притеснения врага? 11. Убийство в костях моих, когда ругаются надо мною враги мои, говоря мне всякий день: где Бог твой? 12. Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься во мне? Уповай на Бога, ибо я еще буду исповедоваться Ему, спасение лица моего, и Бог мой.)
10) Скажу Богу, скале моей. Если прочесть предыдущий стих в прошедшем времени, смысл будет таким: коль скоро Бог ранее явил Себя столь благодетельным ко мне, буду молиться с еще большим упованием, ибо собственный опыт внушает мне дерзновение. Если же выбрать время будущее, то Давид с молитвой соединяет здесь размышление, происходящее из его веры. Действительно, всякий уверившийся в отеческом благоволении к себе Бога, о котором недавно говорил Давид, будет следовать примеру пророка и молиться еще воодушевленнее. Поэтому смысл становится таким: поскольку я обещаю себе милость Божию и уверен, что днем Он будет выказывать мне Свое милосердие, что повод для воспевания Его будет у меня даже ночью, — я свободнее буду оплакивать перед Ним свои злоключения; Господи, скала моя, почему Ты забыл обо мне?
Впрочем, высказывая подобную жалобу, верующие не имеют в виду, что отвергнуты Богом совершенно. Действительно, если бы они не верили, что находятся под Его опекой и защитой, то напрасно бы Его призывали. Поэтому они говорят так, руководствуясь своим плотским разумом. Значит, упомянутое забвение относится как к внешней видимости, так и к смущающему верующих плотскому беспокойству, хотя вера и убеждает их в том, что Бог призирает на них, и Его уши не глухи к их воплю.
11) Убийство в костях. Хотя в отношении отдельных слов речь и выглядит весьма запутанной, конечный смысл ее вполне ясен. Давид утверждает, что испытал не меньшую боль от поношений своих врагов, чем если бы ему продырявили кости. Ибо xcrb* означает «убивать», и я сохранил этот смысл в своем переводе. Однако я не отвергаю и мнения тех, кто переводит: «убивающий меч». Эти люди следуют несколько иному чтению, ибо некоторые вместо предлога ב ставят предлог כ, указывающий на подобие. Я же, учитывая неясность вопроса, предпочитаю совсем опустить этот предлог, часто бывающий лишним. Но суть сказанного, как я уже говорил, вполне понятна. Разве что толкователи не обращают должного внимания на то, что слово «кости» указывает на тяжесть страдания, более сильного при ломке костей, чем при пронзании мечом внутренностей и мягких частей тела. И для детей Божиих такое сравнение вовсе не должно казаться преувеличением.
И если кто-то удивится тому, что Давид столь тяжко переносит насмешки врагов, то тем самым выдаст собственную бесчувственность. Ведь самое жуткое злоключение, которое может с нами произойти, заключается в том, что вера наша получает смертельный удар, видя, как величие Божие подвергается поруганию. Хорошо известно, чему учил Павел о преследовании Измаилом Исаака (Гал 4:30). Действительно, хотя детские насмешки многие считают за ничто, все же, если предметом их является завет Божий, — следуя Святому Духу, их надо рассматривать как самое жестокое гонение. Поэтому поношения своих врагов, попиравших ногами также веру и Слово Божие, Давид обоснованно сравнивает с мечом убийцы, раздробляющим кости и спинной мозг. О, если бы все выдающие себя за детей Божиих научились спокойнее относиться к нанесенным лично им оскорблениям, но, если нападают на их веру и поносят Бога, если смеются над Его животворящим Словом, проявлять такое же рвение, какое здесь выказывает Давид!
12) Что унываешь ты, душа моя. Этот повтор говорит нам о том, что Давид не победил все свои искушения сразу и был вынужден снова вступить в ту же самую битву. Из его примера мы узнаём, что, хотя сатана непрерывно нам докучает, мы не должны поддаваться усталости. Последняя часть стиха содержит только одно слово, не встречающееся в стихе шестом, в то время как все прочие слова совпадают. Действительно, притяжательное местоимение стоит здесь в первом лице: «спасение лица моего». И неизвестно, пропущена ли в этом месте буква ו, образующая местоимение третьего лица. Но, поскольку с приведенным мною чтением согласны почти все кодексы, скажем так: Давид вполне уместно мог назвать Бога спасением своего лица, коль скоро надеялся на славное и несомненное избавление. Он говорит так, словно Бог видимым образом выступает здесь Защитником его спасения. И не подлежит сомнению, что этим спасением Бог зовется в смысле аппозитивном, ибо следом идет фраза: «и Бог мой».
