1) И приказал начальнику дома. Моисей рассказывает здесь о хитрости, придуманной Иосифом для испытания своих братьев. Но, как мы говорили выше, поскольку заповедь Божия повелевает нам быть правдивыми, этот и подобные ему примеры нельзя использовать для оправдания лукавства и обмана. Вполне возможно, что Иосифа подвигло на этот поступок особое внушение Духа Божия. Ведь для столь тщательного исследования душевного настроя своих братьев у него конечно же, была конкретная и далеко не обычная причина. Любви не свойственно подозревать (1Кор 13:5). Почему же тогда Иосиф настолько не доверяет братьям? Почему он согласен довериться им хоть в чем-то только после столь строгого экзамена? И все же, поскольку он уже прочувствовал на собственном опыте их жестокость и вероломство, его подозрительность (то есть отказ верить в их перемену к лучшему до испытания истинности их покаяния) вполне можно оправдать. Но так как соблюдение умеренности в подобных делах — весьма редкая и труднодостижимая добродетель, будем остерегаться — если мы не полностью избавились от ненависти или желания отомстить — подражать Иосифу в его строгом обращении с ближними. Ибо любовь, светлая и незамутненная, сама наилучшим образом укажет нам черту, за которую не стоит переходить.
Но спрашивается: если сыновья Иакова легко согласились пожертвовать благополучием Вениамина, что собирался делать Иосиф? Можно предположить, что он просто испытывал их верность, и, если бы нашел их вероломными, то, оставив у себя Вениамина, с позором изгнал бы их вон. Однако в таком случае его отец лишился бы своего сына, а Церковь Божия потерпела ущерб. И правда, Иосиф, испытывая своих братьев, и сам подвергает себя опасности. Ведь, если бы они согрешили снова, он едва ли удержался бы от более жесткого и строгого обращения с ними. Поэтому особой благодати Божией следует приписывать то, что поведение братьев не оправдало его худших ожиданий. Между тем польза от устроенного им испытания была двоякой. Во-первых, доказательство порядочности братьев умиротворило Иосифа, а во-вторых, оно хотя бы отчасти сняло позор их прошлого греха с их же собственных потомков.
2) А чашу мою, чашу серебряную. Может показаться удивительным, что Иосиф при всем его богатстве пил из серебряной, а не из золотой чаши. И в самом деле, либо та эпоха отличалась большей — по сравнению с нашей — сдержанностью и менее расточительным образом жизни, либо это надо приписывать умеренности самого Иосифа, который, имея право на все, предпочел довольствоваться средним, скорее достойным, чем величественным убранством. Разве что вследствие умелой выделки серебро это ценилось дороже золота. Ведь, как известно из мирской истории, часто цена изделия больше зависит от его внешнего вида, чем от материала, из которого оно изготовлено. Но более вероятно, что причиной сдержанности Иосифа в украшении собственного дома было его желание избежать к себе неприязни. Ведь, если бы он не проявил осторожности, зависть подтолкнула бы других придворных соперничать с ним.
Свою же чашу Иосиф велит положить в мешок Вениамина, поскольку хочет, обличив в воровстве только его, отпустить других братьев. И все же вначале он винит их всех, как бы не ведая, кто вор. Сперва он упрекает их в неблагодарности, в том, что они отплатили злом за столь дружеский прием. Затем он указывает на непростительный характер их проступка. Ведь они унесли с собой нечто самое ценное, а именно: чашу, из которой Иосиф обычно пил и на которой имел привычку гадать. И все это Иосиф доводит до сведения братьев через своего домоправителя, не прибегшего тогда ни к тирании, ни к насилию, ни к разбою. А отсюда вывод: этот домоправитель кое-что знал тогда о планах своего господина.
5) Гаданием гадает на ней. Эти слова толкуются по-разному. По мнению некоторых, Иосиф делает вид, будто посоветовался с гадателями с целью распознать вора. Другие переводят: в которой испытанием испытал вас или исследованием исследовал. Третьи думают, что украденная чаша служила для Иосифа дурным предзнаменованием. Но, на мой взгляд, подлинный смысл таков: Иосиф пользовался чашей для гаданий и волхвований. Причем он выдумал этот повод для того, чтобы представить кражу чаши еще более гнусной и отвратительной. Но здесь возникает вопрос: как Иосиф мог позволить себе подобную ложь? Ведь он не только сознается здесь в неподобающем ему гадании, но и приписывает бесам славу небесной благодати. Прежде он признался, что способен толковать сны, лишь поскольку Бог подсказывает ему их истинный смысл. Здесь же он перечеркивает всю предыдущую хвалу благодати Божией и, что еще хуже, — выдавая себя не пророком Божиим, а волхвом, нечестиво оскверняет ниспосланный ему духовный дар.
Конечно же, нельзя отрицать, что Иосиф тяжко согрешил подобным притворством. Однако, на мой взгляд, вначале он всеми возможными способами пытался отстоять за Богом положенную Ему честь и приложил все усилия к тому, чтобы весь Египет признал, что его проницательность была следствием не ворожбы, а небесного дара. И все же, поскольку египтяне привыкли к колдовству волхвов, их древнее заблуждение одержало верх. Они приняли Иосифа не за того, кем он являлся, и слух о его гаданиях распространился — хоть и против его воли — по всей стране. Ныне же Иосиф, изображая себя чуждым Богу человеком и добавляя один обман к другому, подтверждает народное мнение о том, что он занимается ворожбой. А отсюда вывод: человек, однажды сошедший с истинного пути, склонен впадать в грехи и дальше. Поэтому, узнав об этом случае с Иосифом, мы должны научиться позволять себе лишь то, что, как нам известно, одобряет Бог. Особенно следует остерегаться притворства, порождающего вредоносное мошенничество или ему потворствующего. Кроме того, мы узнаём, что недостаточно бороться с пороком лишь малое время; ему следует противиться всегда, как бы сильно он в нас ни вскипал. Ибо слишком легкомысленно исполняет свои обязанности тот, кто, однажды исповедав свое отвращение ко злу, затем своим молчанием или попустительством выказывает свое с ним согласие.
7) И сказали ему. Сыновья Иакова бесстрашно оправдываются перед Иосифом, поскольку надежда их опиралась на чистую совесть. Они пользуются доводом от большего к меньшему и заявляют, что, добровольно вернув деньги, которые можно было безнаказанно потратить, достаточно доказали свою добросовестность. Поэтому надежда на скромную выручку не могла ослепить их настолько, чтобы ради нее они не только навлекли на себя великий позор, но и подвергли опасности свою жизнь. Они выразили готовность понести наказание, если у кого-то из них будет обнаружено украденное. Но Моисей не приводит их жалобы и сетования, когда чашу нашли в мешке Вениамина, а лишь указывает на то, что они, разодрав свои одежды, засвидетельствовали тем самым свою скорбь.
У меня нет сомнений в том, что столь неожиданный исход дела поразил их и лишил дара речи. Причем в оторопь они впали не только из-за своей великой скорби, но также из-за того, что, уверенные в чистоте своей совести, осознали ждущую их неминуемую кару. Поэтому, снова представ перед Иосифом, они признаются в нанесенном ему ущербе. Но не потому что соглашаются с выдвинутыми против них обвинениями, а потому что оправдания их ничего бы не достигли. Они как бы говорят, что в столь очевидном деле не помогут никакие увертки. И в этом смысле они признают, что их беззаконие обличил Сам Бог. Ведь, хотя у них и возникло смутное подозрение в том, что все происшедшее было устроено, чтобы возвести на них хулу, причину этого они предпочитают усматривать в таинственном суде Божием.
Некоторые толкователи думают, что тогда братья признались Иосифу в своем прошлом совершенном против брата преступлении. Но это мнение легко опровергнуть. Ведь они постоянно упоминают о том, что их брата растерзал дикий зверь или же что он случайно погиб. Поэтому проще толкование, которое привел я. То есть, хоть они и не совершали того, что им вменяют, Бог все равно счел их виновными. Причем братья говорят это без притворства. Единственное, что они, сбитые с толку, поняли в этом запутанном деле, — это то, что беда обрушилась на них по таинственному Божиему суду. О, если бы так же поступали все те, кто, пораженные розгой Божией, не сразу понимают причины Его гнева! О, если бы они, чувствуя к себе беспричинную ненависть людей, вспоминали о таинственных судах Божиих, перед которыми нам всегда подобает смиряться!
Из того же, что Иуда говорил тогда от имени всех братьев, можно заключить, что тогда он был среди них главным. Да и сам Моисей намекает на его главенство, когда говорит, что к Иосифу пришел Иуда вместе с остальными братьями. Конечно же, главенство тогда лишь предназначалось для Иуды и еще не было вручено ему отцом. Но Иуда не стал бы говорить от имени братьев, если бы его слова не пользовались авторитетом. Что же касается слов Иосифа, то стоит еще раз вспомнить сказанное выше: хотя вначале Иосиф старался приписать всю славу Богу, здесь он грешит, выдавая себя за волхва или гадателя. Некоторые, чтобы приуменьшить его вину, говорят, что речь шла не об искусстве волхвования, а просто о способности к проницательному суждению. Но нет оснований прибегать к натянутым толкованиям для оправдания человека, речь которого должна быть понятна народу, и который действительно потворствовал тогда сложившемуся о себе нелепому мнению.
16) Вот, мы рабы господину моему. Вначале братья называли себя рабами из вежливости. Теперь же они действительно готовы отдать себя в рабство. Впрочем, назвав Иосифа господином, они пытаются смягчить положенную им кару. Таким образом, их речь — прошение о том, чтобы их не подвергли смертной казни, которой они вначале признали себя достойными.
17) Да не будет. Если бы Иосиф действительно хотел, оставив при себе Вениамина, отпустить прочих братьев, он бы по мере своих сил посеял в Церкви Божией наихудший раздор. Но, как я говорил выше (и как явствует из самого контекста), цель его была лишь в том, чтобы взять братьев за самое нутро. Да, была опасность, как бы Иосиф не разозлился, если бы понял, что братьям нет дела до Вениамина. Но Господь предотвратил эту опасность, сделав так, что взволнованное оправдание Иуды не только смягчило сердце Иосифа, но и вызвало у него искренние слезы.
18) Прошу, господин мой, пусть раб твой скажет. Иуда смиренно просит дать ему возможность высказаться, поскольку рассказ его обещал быть долгим. Но, поскольку начальники обычно сердятся и негодуют, если кто-то обращается с ними фамильярно, Иуда в качестве вступления признаёт, что ему известно, какими почестями пользуется Иосиф в Египте. Тем самым он свидетельствует, что дерзновение его вызвано не наглостью, а нуждою. Затем Иуда рассказывает, как именно он вместе с другими братьями расстался со своим отцом. И подчеркивает два главных обстоятельства. Первое: они до смерти огорчат своего отца, если вернутся без Вениамина. И второе: Иуда сам связал себя торжественной клятвой во что бы то ни стало привести Вениамина назад. Что же касается слов о плаче отца, то желание Иуды скорее стать на место Вениамина и обречь себя на вечное изгнание и рабство, нежели дать повод несчастному старику умереть от горя, свидетельствует о редком благочестии. Итак, свою верность Иуда доказывает тем, что ради избавления брата соглашается на роль поручителя. Далее, поскольку у евреев חטא означает то вину, то вменение вины, некоторые переводят: согрешу против отца моего; или: буду повинен в грехе. А другие: отец сочтет меня виновным, поскольку будет сетовать на то, что я не сдержал своего слова. Причем последнее толкование подходит больше. То есть Иуда не избегнет позора и вины в глазах отца как человек, нечестиво предавший вверенного его попечению отрока.
