те, кто юнее меня,
чьих отцов я не подпустил бы
и к собакам при моих отарах.
И крепость их рук — зачем она мне?
Истощилась их прежняя сила,[1]
Из сообщества людского изгнаны они,
кричат на них, как на вора.
И живут они в руслах высохших,
в норах подземных средь скал.
Средь кустарников они воют,
в зарослях колючих
друг к другу жмутся.
Сброд никчемный, люди без имени,
их извергла земля.
А нынче с издевкой песни
они обо мне распевают,
присказкой стал я у них.
Мной гнушаются они, меня сторонятся,
в лицо мне плюнуть не преминут.
Справа подступает ко мне эта свора,
в бегство меня обращает,[8]
против меня ведут смертельную осаду.
Дорогу предо мной они изрыли,
погибель мою готовят,
и никто их уже не удержит.[9]
Устремились на меня,
словно в город сквозь широкий пролом,
всё круша,[10] нахлынули.
Ужасы на меня обрушились.
Словно по ветру, почет мой развеялся,
словно облако,
благоденствие[11] мое растаяло.
И теперь душа моя плачет[12] во мне,
дни бедствий меня объяли.
Ночью боль мои кости пронзает,
грызет она меня без устали.
Крепко схватил Он[13] меня за одежды,
душит меня воротом рубахи.
Бросил в грязь меня —
и меня попирают, словно прах и пепел.
Я взываю к Тебе, но Ты не отвечаешь,
стою и молю Тебя, и Ты это видишь.[14]
Стал безжалостен Ты ко мне,
могучей рукой Своей меня терзаешь.[15]
Подхватил Ты меня, закружил по ветру,
развеял в буре.[16]
Знаю, ведешь меня к смерти,
в дом, уготованный всем живущим.
Разве бедняку я не протягивал руку,[17]
если, погибая, он молил меня о помощи?
Разве не плакал я о тех, кому тяжко?
Разве не сочувствовал я
всей душой несчастным?
Ждал я добра, а пришло зло,
света жаждал, а пришла тьма.
Всё внутри воспалилось во мне,
боль не стихает,
с горем я повстречался.
Почернел я, но не от солнца,[18]
встаю в собрании и зову на помощь.
Братом я стал шакалам
и другом страусам.[19]
Кожа на мне обуглилась,
кости мои огнем пылают.
Цитры[20] напев плачем стал,
а звук свирели — рыданьем.
