в дань правителю земли иудейской,
из Селы в пустыне
на гору дочери Сиона.[1]
Птенцам трепещущим,
что выпали из гнезда,
подобны дочери Моава
у бродов Арнона.
«Не откажите в совете,
примите о нас решение:[2]
в ясный полдень укройте
тенью темной, как ночь,
спрячьте изгнанников,
не выдавайте скитальцев.
Пусть поживут у вас
пришлые беженцы Моава,
укройте их в своих шатрах
от притеснителя!»
Но когда исчезнет угнетавший,
тогда прекратится насилие,
не станет тех, кто землю попирал.
Тогда престол утвердится верностью,[3]
и воссядет в шатре Давидовом судия,
что ревнует о справедливости
и суд творит скорый и правый.
Слыхали мы о высокомерии Моава.
До чего же он гордится собой!
Но заносчивость его, гордыня и надменность —
всё одна похвальба пустая.
Потому и рыдает Моав о себе[4] —
весь он ныне скорбит!
Где же сладости,
лепешки виноградные[5] из Кир-Харесета?
Увы, лишь стоны изнуренных…
Оскудели поля Хешбона;
виноградники Сивмы погибли,
а ведь когда-то они валили с ног
вождей народов![6]
Их отборные лозы достигали Язера,
побеги пробивались в пустыню,
разрастались, за море тянулись.
Вместе с Язером горевать буду
о виноградниках Сивмы;
вас, Хешбон и Эляле, орошу слезами своими:
угасло веселье,
царившее при сборе плодов и в дни жатвы.
Ликованье исчезло и радость
на земле, что была столь плодородной;
в виноградниках смолкли песни,
не слышно криков радости;
не топчут винограда в давильнях,
положил Я конец празднику виноградарей.
Стонет сердце Мое о Моаве, как лира,
о Кир-Харесете[7] душа рыдает.
