Оставаясь до времени здесь, в бренной хижине нашей, мы сокрушаемся,[3] неся свое бремя; но хотим не раздетыми[4] оказаться, а «облечься» в наше небесное жилище, дабы смертное поглощено было жизнью вечной.
Оставаясь 'до времени здесь', в 'бренной' хижине 'нашей', мы сокрушаемся, неся свое бремя; но хотим не раздетыми оказаться, а "облечься" 'в наше небесное жилище', дабы смертное поглощено было жизнью 'вечной'.